|
|||||||
 |
|
|
|||||
|
eseid's Journal  В Древней Индии всегда хватало мудрых – каждый третий носит мудрое лицо. В богом позабытой деревушке и в неназываемых краях В полуразвалившейся избушке жил мужик – не умный, не дурак. Целый день он ни хрена не делал, хоть в деревне дел невпроворот, Звали мужика того Емелей. Вся семья Емели – мать да кот. Мук труда и творчества не ведал, и работать сроду не умел, И, пускай не каждый день обедал, но зато и грыжи не имел. … - Ладно, пусть не щи, так хоть баланду, но в избе воды нет ни ведра! Получив от матери команду, к проруби поплелся сын с утра. Прорубь пробивать такая мука, подо льдом холодная река… Глядь – в ведра ужом свернулась Щука – видно, емкость для нее мелка. - Я-то думал: что тут может хлюпать? То-то вечерком ухи нажрусь! - Не губи меня, Емеля глупый! Я тебе живая пригожусь. Можешь заказать любое дело, и, как только скажешь приговор: Я хочу, а Щука повелела – тут же все исполнится. Допёр? - Как не допереть такое дело! Мы же понимаем, что почем. Слушай, речка, Щука повелела, чтоб вода сама пришла в мой дом. - Отмени, дурак! – успел услышать только эти Щукины слова, Как волной у дома смыло крышу, стены и последние дрова… На печи – промокший кот и мама, по деревне – как Мамай прошел, Лишь печные трубы и упрямый полузахлебнувшийся козел. - Чую, сын, что ты всему причиной, жаль, полена нет – тебя прибить… - Не волнуйтесь, мама, все починим, и ваще в Столице будем жить! Так что – прекращаем разговоры, я ХОЧУ, и ты не спорь со мной. Щука повелела ехать в город! Печку и кота берем с собой. Молвил – и печурка задымила, отрастила пару крепких лыж, И в Столицу бодро заскользила, за тулуп Емелю прихватив… А мороз и ветер – чай, не лето, печь – она не дом и не сарай, И маманя не в меха одета… В общем, хоть ложись и замерзай. Мать, обледеневшая, как камень, кот промерз до самых потрохов… И Емеля, лязгая зубами, хочет все поправить парой слов: - Чтоббб ммменя и маммму отттогрело, чтоббб тепппло… А лучше – чтобббы жар… Я хочу, а Щука повелела! А еще дворец и самовар. И воздвигся дом пропорций странных: русского барокко монумент. Кто хоть раз был в Сандуновских банях, тот узнал бы их в один момент. …Отогрел себя, кота и маму, нахлебался досыта чайку… Жить, однако, в жаркой русской бане невозможно даже дураку. Сквозняки и сырость убивают, спать в парной – уж лучше спать в гробу… В общем, свой дворец дурак меняет на кривую и холодную избу. Новые идеи подоспели: - Холостым мне жить уже невмочь! Мама, если кости отогрели - отправляйтесь сватать царску дочь! - Брось дурить, сынок, пока не поздно, нам ли сватать царское дитя? Ведь царя в народе кличут “Грозным”, и ничуть при этом не шутя. - Мама, не хотите – как хотите, мы с котейкой справимся вдвоем. Вы чайку горячего хлебните, а вернемся – водочки нальем. Царь держал дочурку под охраной, наплевав на нарушенье прав. Звали ту царевну Несмеяной: за суровый и неженский нрав. И немало юношей мечтало: “Рассмешу, и сразу я – жених…” Из дворцовых пыточных подвалов не вернулся ни один из них. Вот Емеля, Щучьим повеленьем, был одет богато, и не зря: Он стоит, не чувствуя сомнений, пред очами грозного царя. - Царь, привет! Хандру твою поправить я без колебаниев берусь! И готов царевну позабавить, а потом по-честному женюсь! - Не по чину дерзко ты глаголешь, неужели надоело жить? Впрочем, я – садист. Являю волю: к Несмеяне дурня проводить! А потом останки организма, если дочь изволит разрешить, Додушить уже из гуманизма, за казенный счет похоронить. Проводить Емелю к Несмеяне! - Он вошел, отвесивши поклон. Горница, а в центре, на диване, возлежит царевна – нагишом… - Ой ты, гой еси, младая дева! - Сам ты гой, и девственник тут ты. Как стоишь?! Равнение налево! Быстро снял рубаху и порты! - Ты чего? Я здесь не ради блуда – только, чтоб тебя развеселить. Я хочу, а Щука… - Ах, паскуда! Снова хочет воду замутить! Пятого за месяц подсылает! Ох, дождется: повелю поймать И сварить! Тогда она узнает, как невинных дурней совращать! Ты ж, поди, не трахался ни разу? - Нет, но я хочу, и Щу… - Молчать! Здесь хочу лишь я! А ты, зараза, будешь по понятьям отвечать! Стража! – И Емелю тут же взяли, слова не позволили сказать, Кляп забили, голого распяли, повалив на крепкую кровать… …Он пришел в себя уже в подвале, сжал руками голову свою: На него смотрела, не мигая, Щука, заключенная в бадью. - Что, разбогател своею думкой? И меня подставил, перемать… Я ж тебя просила, недоумка: думай, перед тем, как пожелать! - Не нуди, как старый хрен с похмелья, у меня, чай, голова своя. Знаешь, мне понравилось веселье, и его готов продолжить я… …Нынче “Клуб царевны Несмеяны” знаменит средь знающих людей: Собирает для забав престранных в нем царевна непростых гостей. Их немножко мучают, пытают, по заказу - вешают слегка. Но гвоздем программы все считают “Шоу Емельяна-дурака”. Тут уж все совсем не понарошку, тут в мученьях понимают толк: Если отрубают ручки-ножки, то кровища заливает сток. Несмеяна клубом заправляет, а Емеля, как звезда, гремит. Щука по соседству обитает: кто еще Емелю оживит? Все прекрасно, так чего же боле? Но не спит Емеля по ночам, Умирая от фантомной боли в голове, отрубленной вчера… По глухой лесной дорожке на охоту Принц скакал. У Деда и Бабы в хозяйстве раззор: ни денег, ни пса, ни скотины. Бурьяном зарос неухоженный двор, в печи кружева паутины. Лишь Курочка Ряба под лавкой живет – подарок ушедшего сына, Бурьянной конопли с утра поклюет, и яйца несет, как машина. И этим товаром так-сяк, но живут и Баба, и Дед, и хозяйство: Налогов не платят, но водочку пьют: полезный продукт эти яйца. И глядя в пропитое Бабы лицо, а Деда жалея, как брата, Им Ряба снесла золотое яйцо с клеймом “Восемнадцать каратов”. Конопля ли шибко ядрёной была, генетика ли постаралась – Лежало яйцо посредине стола, яйцом Фаберже притворяясь. Ну, что теперь делать: разбить иль продать? Сменять на ядрёное зелье? Непросто решенья с утра принимать, особенно, если похмелье… Вдруг из-под стола – элегантный костюм, весь серый с вкрапленьями сажи: - Я – Миша Норушкин, дизайн и парфюм, и ваш менагер по продажам. - Ты это сейчас по-каковски сказал? Положь золотишко, паскуда! Явился незваный, хвостом помахал – подай ему яйки на блюде! - Меня постарайтесь получше понять: беру вашу Рябу в аренду, Ей надо нестись, мне – яйцо продавать, а вам – получать свою ренту. Подлечим вам зубы, подтянем живот, и купим вам дом на Багамах. Кебабы, шашлык и роскошный уход, клянусь в этом Рябиной мамой! …Контракт подписали – ну, что за беда? Опять же – Багамы, кебабы… А утром продолжили жить, как всегда, но только без курочки Рябы. “Хоромы Норушкина” в стиле “ампир”, стал Мишка публичной фигурой: Ведь “Яйца Норушкина” знает весь мир, как символ Большого Гламура. И деньги потоком текли, как вода, как груды камней при обвале. Вот только ни Баба, ни Дед никогда тех денег в руках не держали. …Бетонный курятник со сложным замком, окоп, пулемет, даже пушка, И Курочка Ряба в курятнике том коноплю клюет из кормушки. Все та же изба, раскудрит ее мать, и даже не двор, а задворки. Но, впрочем, нетрудно бутылку украсть у службы охраны в каптерке. Безденежно и безнадежно, как встарь, полбанки с утра – и в картишки… …На печке багамский висит календарь – подарок Норушкина Мишки… Скажи нам, женщина, зачем идешь по общему пути? Зачем доказываешь всем, что можешь мужа завести? Ты заведи себе кота – его никто не украдет, Твоих подружек красота в котейке страсть не разожжет. А, может, лучше кобелЯ? Который пес, а не мужик. Хотя, по правде говоря, различия немного в них… Пожалуй, лучше мужика. Ну, скажем, этого пригреть… Эх, кабы знать наверняка, что не придется пожалеть. И что подругам рассказать? Подружки тоже хороши – Всегда готовы обозвать, и не со зла, а от души. А если этого козла? Чтоб был все время под рукой – Ты как-то целый час ждала, пока прощался он с другой. И как мужчина он хорош – ты на фигуру не смотри. … Скажи всем, с кем сейчас живешь, а вот зачем – не говори. Ноябрь. Позавтракать и плакать... На свой живот глядеть навзрыд, Под ним ботинки можно спрятать - Какой уныло-мерзкий вид... Оставить дома зонт. Снаружи Потоп, и вспышки невпопад. Как Ной средь хлябей - я средь лужи, Поток по пузу - водопад... Скорей под крышу! Что за глупость Своей гордиться худобОй. Живот ногам дарует сухость: Ботинки он прикрыл собой... И ничего уж не исправить, Я сам себе - заклятый враг. И сам себя готов заставить Рыдать стихами натощак. Наш Бог (не помянем Его имя всуе) – Пристрастно за нами следит: Кого больше любит – тех крепче лупцует, Вам каждый еврей подтвердит. Нас это не очень, но все же кормило, Нам вера – источник всех сил. Так что же – нам вера теперь изменила, Иль вере народ изменил? Вода заливает, а суша трясется, И атомный ад подступил… Выходит, Господь этих бедных японцев Сильнее, чем нас, возлюбил? Будь свободен душою и телом – Станешь гордым и сильным орлом… Только все на словах, а на деле – Обрастает душа барахлом. Барахло нарастает слоями, Как капуста – листок за листом. А внутри, обложившись вещами, Ты свернулся, червяк червяком. Посоветуйте, граждане, братья: Как такую проблему решить: Барахло истребить, как понятье, Но капусты кочан сохранить? Снова в Африке буря и град, Снова вымерз банан и арбуз… Сомалийский голодный пират Снова штурмом берет сухогруз. Египтян задолбал Мубарак: Фараон все никак не умрет. И голодный каирский феллах Рвет единственный газопровод. И Каддафи попал в переплет: Возмутились народ и стихия. И голодный ливиец поймет: Что ни Джама, то просто херия… А в Иране шииты шуршат, Но Европа храбрится, хоть трусит. И голодный иранский солдат Всех врагов не сожрет, так надкусит. Знает Лондон и знает Париж, Знает русский и даже поляк: Без причины не вскочит и прыщ, И войну не начнут просто так. И пусть мир полыхает огнем, Твердо знают араб и бурят, Что Израиль повинен во всем, И что каждый еврей виноват. И теперь мы должны всей страной Всем голодным сготовить обед, Накормить не едой, так собой: Ведь у нас ничего больше нет… Я нежен, как медуза при отливе, Распластанная томно на мелИ. Как блан-маже в малиновой подливе, Что вам в конце обеда принесли. Я ласков, как японский нож для мяса, Что осторожно режет сервилат, Я грубым не бывал еще ни разу, Хотя и неучтив, на первый взгляд. Меня завидев, дамы страстно стонут: Ведь я так непохож на их мужей. Они в моих мозолистых ладонях Становятся в три раза горячей... Потом они остынут, это верно, Но никогда не смогут позабыть Маньяка из кладбищенского сквера, Что их сумел так нежно расчленить... |
|||||||
|
|
|
|||||
